Неточные совпадения
И опять
по обеим сторонам столбового
пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и
по ту сторону и
по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван — в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие
по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца…
Мы тронулись в
путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы
шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он искал скамейку; проходил же он тогда
по К—му бульвару. Скамейка виднелась впереди, шагах во ста. Он
пошел сколько мог поскорее; но на
пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло к себе все его внимание.
Путь же взял он
по направлению к Васильевскому острову через В—й проспект, как будто торопясь туда за делом, но,
по обыкновению своему,
шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих.
— Отчего же бы ты не
пошла по этому
пути, — спросил он настойчиво, почти с досадой, — если тебе не страшно?..
— Да, то ужасный
путь, и много надо любви, чтоб женщине
пойти по нем вслед за мужчиной, гибнуть — и все любить.
— А я знаю: тебе хотелось бы узнать, пожертвовала ли бы я тебе своим спокойствием,
пошла ли бы я с тобой
по этому
пути? Не правда ли?
Штольц, однако ж, говорил с ней охотнее и чаще, нежели с другими женщинами, потому что она, хотя бессознательно, но
шла простым природным
путем жизни и
по счастливой натуре,
по здравому, не перехитренному воспитанию не уклонялась от естественного проявления мысли, чувства, воли, даже до малейшего, едва заметного движения глаз, губ, руки.
В расходной книге у казначея записано:
по предложению его высокопревосходительства дано курьеру Н. Н., отправленному в С.-П. с наинужнейшими донесениями, прогонных денег в оба
пути на три лошади из экстраординарной суммы… Книга казначейская
пошла на ревизию, но устерсами не пахнет.
И сие первородное чадо стремящегося воображения
по непроложенному
пути в доказательство с другими купно послужило, что когда народ направлен единожды к усовершенствованию, он ко
славе идет не одной тропинкою, но многими стезями вдруг.
— Тон и смысл городской, культурной жизни, окраску ее давала та часть философски мощной интеллигенции, которая ‹
шла›
по пути, указанному Герценом, Белинским и другими, чьи громкие имена известны вам.
Вера Петровна встала и
пошла в комнаты, сказав
по пути излишне громко...
— Про вас, — сказал Дьякон, не взглянув на него. — Про мудрствующих лукаво. Разошелся я духовно с вами и своим
путем пойду,
по людям благовестя о Христе и законе его…
Самгин задумался о том, что вот уже десять лет он живет, кружась в пыльном вихре на перекрестке двух
путей, не имея желания
идти ни
по одному из них.
Для того, чтоб попасть домой, Самгин должен был пересечь улицу,
по которой
шли союзники, но, когда он хотел свернуть в другой переулок — встречу ему из-за угла вышел, широко шагая, Яков Злобин с фуражкой в руке, с распухшим лицом и пьяными глазами; размахнув руки, как бы желая обнять Самгина, он преградил ему
путь, говоря негромко, удивленно...
Шипел паровоз, двигаясь задним ходом, сеял на
путь горящие угли, звонко стучал молоток
по бандажам колес, гремело железо сцеплений; Самгин, потирая бок, медленно
шел к своему вагону, вспоминая Судакова, каким видел его в Москве, на вокзале: там он стоял, прислонясь к стене, наклонив голову и считая на ладони серебряные монеты; на нем — черное пальто, подпоясанное ремнем с медной пряжкой, под мышкой — маленький узелок, картуз на голове не мог прикрыть его волос, они торчали во все стороны и свешивались
по щекам, точно стружки.
А куряне славные —
Витязи исправные:
Родились под трубами,
Росли под шеломами,
Выросли как воины,
С конца копья вскормлены.
Все
пути им ведомы,
Все яруги знаемы,
Луки их натянуты,
Колчаны отворены,
Сабли их наточены,
Шеломы позолочены.
Сами скачут
по полю волками
И, всегда готовые к борьбе,
Добывают острыми мечами
Князю —
славы, почестей — себе!
Еду я все еще
по пустыне и долго буду ехать: дни, недели, почти месяцы. Это не поездка, не путешествие, это особая жизнь: так длинен этот
путь, так однообразно тянутся дни за днями, мелькают станции за станциями, стелются бесконечные снежные поля,
идут по сторонам Лены высокие горы с красивым лиственничным лесом.
Они забыли всякую важность и бросились вслед за нами с криком и, по-видимому, с бранью, показывая знаками, чтобы мы не ходили к деревням; но мы и не хотели
идти туда, а дошли только до горы, которая заграждала нам
путь по берегу.
Пошли налево: нам преградила
путь речка и какой-то павильон; на другой стороне мелькали огни, освещавшие, по-видимому, ряды лавок.
Часов с шести вечера вдруг заштилело, и мы вместо 11 и 12 узлов тащимся
по 11/2 узла. Здесь мудреные места: то буря, даже ураган, то штиль. Почти все мореплаватели испытывали остановку на этом
пути; а кто-то из наших от Баши до Манилы
шел девять суток: это каких-нибудь четыреста пятьдесят миль. Нам остается миль триста. Мы думали было послезавтра прийти, а вот…
У старика Ивана было два сына: Шат Иваныч и Дон Иваныч. Шат Иваныч был старший брат; он был сильнее и больше, а Дон Иваныч был меньший и был меньше и слабее. Отец показал каждому дорогу и велел им слушаться. Шат Иваныч не послушался отца и не
пошел по показанной дороге, сбился с
пути и пропал. А Дон Иваныч слушал отца и
шел туда, куда отец приказывал. Зато он прошел всю Россию и стал славен.
Градоначальник этот важен не столько как прямой деятель, сколько как первый зачинатель на том мирном
пути,
по которому чуть-чуть было не
пошла глуповская цивилизация.
К сожалению, Грустилов первый
пошел по этому пагубному
пути и увлек за собой остальных.
А мы с ним, надо вам знать-с, каждый вечер и допрежь того гулять выходили, ровно
по тому самому
пути,
по которому с вами теперь
идем, от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там на дороге сиротой лежит у плетня и где выгон городской начинается: место пустынное и прекрасное-с.
Славянское единение
идет по совершенно новому
пути.
— А та, что если я причиной того, что она
пошла по этому
пути, то я же и должен сделать, что могу, чтобы помочь ей.
Бог накажет иногда, да и простит, коли человек смирится и опять
пойдет по хорошему
пути.
— Я не
пойду за него, бабушка: посмотрите, он и плакать-то не умеет
путем! У людей слезы
по щекам текут, а у него
по носу: вон какая слеза, в горошину, повисла на самом конце!..
Заслуги мучительного труда над обработкой данного ему, почти готового материала — у него не было и нет, это правда. Он не был сам творцом своего
пути, своей судьбы; ему, как планете, очерчена орбита,
по которой она должна вращаться; природа снабдила ее потребным количеством тепла и света, дала нужные свойства для этого течения — и она
идет неуклонно
по начертанному
пути.
Деревня Нотохоуза — одно из самых старых китайских поселений в Уссурийском крае. Во времена Венюкова (1857 год) сюда со всех сторон стекались золотопромышленники, искатели женьшеня, охотники и звероловы. Старинный
путь, которым уссурийские манзы сообщались с постом Ольги, лежал именно здесь. Вьючные караваны их
шли мимо Ното
по реке Фудзину через Сихотэ-Алинь к морю. Этой дорогой предстояло теперь пройти и нам.
От гольдских фанз
шли 2
пути. Один был кружной,
по левому берегу Улахе, и вел на Ното, другой
шел в юго-восточном направлении, мимо гор Хуанихеза и Игыдинза. Мы выбрали последний. Решено было все грузы отправить на лодках с гольдами вверх
по Улахе, а самим переправиться через реку и
по долине Хуанихезы выйти к поселку Загорному, а оттуда с легкими вьюками пройти напрямик в деревню Кокшаровку.
Третий
путь, который мы избрали,
идет прямо
по ручью Салингоу на Ли-Фудзин.
По хребту, поросшему лесом, надо
идти всегда осторожно, надо часто останавливаться, осматриваться, иначе легко сбиться с
пути, в особенности во время тумана.
Повороты были так круты, что кони не могли повернуться и должны были делать обходы; через ручьи следы
шли по бревну, и нигде тропа не спускалась в воду; бурелом, преграждавший
путь, не был прорублен; люди
шли свободно, а лошадей обводили стороной.
От перевала Венюкова Сихотэ-Алинь имеет вид гряды, медленно повышающейся на север. Этот подъем так незаметен для глаза, что во время
пути совершенно забываешь, что
идешь по хребту, и только склоны
по сторонам напоминают о том, что находишься на водоразделе. Места эти покрыты березняком, которому можно дать не более 40 лет. Он, вероятно, появился здесь после пожаров.
Утром 3 ноября мы съели последнюю юколу и
пошли в
путь с легкими котомками. Теперь единственная надежда осталась на охоту. Поэтому было решено, что Дерсу
пойдет вперед, а мы, чтобы не пугать зверя,
пойдем сзади в 300 шагах от него. Наш
путь лежал
по неизвестной нам речке, которая, насколько это можно было видеть с перевала, текла на запад.
Утром, как только мы отошли от бивака, тотчас же наткнулись на тропку. Она оказалась зверовой и
шла куда-то в горы! Паначев повел
по ней. Мы начали было беспокоиться, но оказалось, что на этот раз он был прав. Тропа привела нас к зверовой фанзе. Теперь смешанный лес сменился лиственным редколесьем. Почуяв конец
пути, лошади прибавили шаг. Наконец показался просвет, и вслед за тем мы вышли на опушку леса. Перед нами была долина реки Улахе. Множество признаков указывало на то, что деревня недалеко.
Посидев еще немного, я
пошел дальше. Все время мне попадался в
пути свежеперевернутый колодник. Я узнал работу медведя. Это его любимейшее занятие. Слоняясь
по тайге, он подымает бурелом и что-то собирает под ним на земле. Китайцы в шутку говорят, что медведь сушит валежник, поворачивая его к солнцу то одной, то другой стороной.
Наскоро поужинав, мы
пошли с Дерсу на охоту.
Путь наш лежал
по тропинке к биваку, а оттуда наискось к солонцам около леса. Множество следов изюбров и диких коз было заметно
по всему лугу. Черноватая земля солонцов была почти совершенно лишена растительности. Малые низкорослые деревья, окружавшие их, имели чахлый и болезненный вид. Здесь местами земля была сильно истоптана. Видно было, что изюбры постоянно приходили сюда и в одиночку и целыми стадами.
Во время
пути я наступил на колючее дерево. Острый шип проколол обувь и вонзился в ногу. Я быстро разулся и вытащил занозу, но, должно быть, не всю. Вероятно, кончик ее остался в ране, потому что на другой день ногу стало ломить. Я попросил Дерсу еще раз осмотреть рану, но она уже успела запухнуть
по краям. Этот день я
шел, зато ночью нога сильно болела. До самого рассвета я не мог сомкнуть глаз. Наутро стало ясно, что на ноге у меня образовался большой нарыв.
От залива Владимира на реку Тадушу есть 2
пути. Один
идет вверх
по реке Хулуаю, потом
по реке Тапоузе и
по Силягоу (приток Тадушу); другой (ближайший к морю) ведет на Тапоузу, а затем горами к устью Тадушу. Я выбрал последний, как малоизвестный.
23-го октября мы продолжали
путь вниз
по реке Нанце. На свежевыпавшем снегу был виден отчетливо каждый след. Тут были отпечатки ног лосей, кабарги, соболей, хорьков и т.д. Дерсу
шел впереди и внимательно их рассматривал.
Вещал древле Гераклит Темный: «
Идя к пределам души, не отыщешь их и весь пройдя
путь, столь глубока ее мера» — ψυχής πείρατα ίων ουκ αν έξεύροιο, πασαν έπιπορευόμενος όδόν ούτω βαθύν λόγον έχει [Афоризм Гераклита в передаче Диогена Лаэртского: «Границ души тебе не отыскать,
по какому бы
пути ты ни
пошел: столь глубока ее мера» (Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1. С. 231).].
Идя по этому
пути мысли, неизбежно приходим и к предельному вопросу космологии — о реальности идей: свойственна ли она высшим, умопостигаемым началам бытия, платоновским идеям, как в их раздельности, так и в их органической целокупности?
В первую минуту, когда Хомяков почувствовал эту пустоту, он поехал гулять
по Европе во время сонного и скучного царствования Карла X, докончив в Париже свою забытую трагедию «Ермак» и потолковавши со всякими чехами и далматами на обратном
пути, он воротился. Все скучно!
По счастию, открылась турецкая война, он
пошел в полк, без нужды, без цели, и отправился в Турцию. Война кончилась, и кончилась другая забытая трагедия — «Дмитрий Самозванец». Опять скука!
Жизнь кузины
шла не
по розам. Матери она лишилась ребенком. Отец был отчаянный игрок и, как все игроки
по крови, — десять раз был беден, десять раз был богат и кончил все-таки тем, что окончательно разорился. Les beaux restes [Остатки (фр.).] своего достояния он посвятил конскому заводу, на который обратил все свои помыслы и страсти. Сын его, уланский юнкер, единственный брат кузины, очень добрый юноша,
шел прямым
путем к гибели: девятнадцати лет он уже был более страстный игрок, нежели отец.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны равноконечный греческий крест второго храма — храма распростертых рук, жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуями ветхозаветных лиц. При входе стояли пророки. Они стояли вне храма, указывая
путь,
по которому им
идти не пришлось. Внутри этого храма были вся евангельская история и история апостольских деяний.
Глядя на какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры дом в узком, темном переулке, трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет сошло
по стоптанным каменным ступенькам его лестницы молодых парней с котомкой за плечами, с всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке, благословляемых на
путь слезами матери и сестер… и
пошли в мир, оставленные на одни свои силы, и сделались известными мужами науки, знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами.
Но
по философским и религиозным основам своего миросозерцания Маркс не мог дальше
пойти верным
путем.